|
|
Из сборника В. Дворянсков «Время красных рябин». Рассказы. Ульяновск,
«Дом печати», 1997.
ЛИСИЙ ВОРОТНИК
(Рассказ)
Вчера Санька Голов пришел домой на бровях. Другими словами, - в дымину
пьяный.
Он шофер. Вот уже десять лет с тех пор, как вернулся из армии, крутит
баранку. Начинал на стареньком, вдребаган разбитом «газике», пересаживался
и на другие грузовики. Бессловесный, неумеющий требовать, он и сейчас
шоферит на дышащей на ладан машинешке, с которой больше стоит на ремонте,
чем работает. Поэтому и заработка никакого.
Вчера вывозили с лесных делянок дрова для организаций: для конторы,
в сельмаг, для почты. Сделали три рейса, а в четвертый вместе с напарником
, грузчиком Петькой Поганцевым, набросали в кузов отборных кругляшей.
И, минуя разные учреждения-предприятия, проскочили в дальнюю улицу села
и загнали там дубняк за две бутылки «бабьих слез». Правда, этого оказалось
маловато, пришлось, так сказать, прикупать ДП (дополнительный паек). В
общем, посидели у Петьки словно (он живет сейчас у матери, полгода назад
развелся с женкой). О чем только не переговорили за столом, где посередине
возвышалась бутылка, а вокруг – доморощенная закуска: капустка, огурчики,
картошка в мундире.
Обсудили деревенские проблемы, внутреннюю и внешнюю политику. Особенно
горячо, до крика, анализировали международные отношения. Выясняли, кто
в том или ином конфликте прав, а кто, наоборот, виноват. Какой руководитель
– умный, а 4акой – дурак. И так все ловко, да по-умному выходило.
Что касается себя, то Санька здраво судил о своих возможностях. В мирной,
то бишь в трезвой, жизни из него, порой, и слова не выдавишь. Едет себе,
крутит баранку, да сам у уме что-то проворачивает, смекает. Да если и
вымолвит, скажет словечко, то получается угловато, косноязычно.
Но вот только стоит граммульку-другую принять, да пропустить колесико
соленого огурчика – откуда что возьмется, не надо никаких институтов с
университетами кончать. Язык делается таким послушным, хорошо подвешенным,
ну что у профессора. Сейчас выпусти Саньку на любую трибуну, и будет молотить
и два, и т ри часа без запинки и перерыва.
Да что там… Он даже такими словечками в разговоре в последнее время
оперирует, как «спонсор», «менеджер», «консенсус» и «концессия». И потому
Санька был совершенно уверен, что в водке, хотя ее и ругают и беспощадно
борются с ней, находится таинственная , чудодейственная, можно сказать,
«научная» сила. Без разных там учебников она делает обыкновенного, простого
человека, так сказать, философом, оратором, политиком. Он даже как-то
поделился этим открытием с сотоварищами, с шоферней. Но почему-то эту
его гипотезу они восприняли без особого энтузиазма и даже вовсе не слушали
его.
В общем, просидели хорошо. Сидели бы и дольше, «керосин» в бутылке еще
оставался, но Петька вместо дельного разговора, умной беседы, все чаще
начинал вставлять свои неумные реплики типа: «Санек, ты меня уважаешь?»
А это определенным образом означало, что Петька переступил ту черту, после
которой для содержательного разговора он был человеком окончательно потерянным.
И когда Санька это почувствовал, его не могли удержать ни оставшаяся еще
водка, ни закусь. Он больше не видел смысла глохтить обжигающую жидкость
и торопливо, судорожно нести в ложке ко рту, чтобы сбить огонь, хрусткую
капустку или крепкие груздочки, а потом молчать, молчать… И выслушивать
этот пьяный, однообразный набор: «Ты меня уважаешь?»
Поэтому Санька тут же встал, положил правую руку Петьке на левое плечо
и внушительно сказал: «Отдыхай, Петро, а я пошел…» И вышел, осторожно
закрыв за собой дверь.
На дворе была ранняя зима. Было светло и тихо. Высокая, чистая луна
осторожно, бережно разливала свет во все стороны, во все улочки и проулки.
И даже там, куда не докатывался свет: под деревьями, возле домов – тень
была не такой, как летом, - черной, а просвеченной, голубоватой.
Санька шел, не торопясь, стараясь попасть ногой на тропинку. Но это
не всегда удавалось, и поэтому то и дело проваливался. Но неглубоко, зима
засыпала землю лишь пробной порошей, не вязкой, а легкой, летучей.
До слуха доносились лишь два звука: тонкий, с протяжной – скрип молодого
снежка, да звонкий – далеко летящий лай разбуженных деревенских собак.
И от выпитой водки, и от этой зимней русской красоты на душе было так
хорошо, так легко и празднично, что хотелось петь. Жаль, что он не способен
был к этому. Как-то не мог запомнить слова, в компании его хватало всего
лишь на один первый куплет. А потом он смотрел немигаючи в рот запевалам
и, улавливая будущие слова, делал вид, что поет, на самом же деле лишь
иногда рьяно подтягивал певцам, а чаще опаздывая от песни , торопливо
догонял ее.
Но сейчас и без песни было – хоть куда. Все прошлые переживания, огорчения
и заботы отошли в сторону, на время позабылись.
Не надо думать ни о зарплате, ни о мебельном гарнитуре, который, по
словам жены Симы, позарез необходим, ни о цветном телевизоре, ни о сберкнижке.
Ни о чем! А иди себе и радуйся жизни, этому удивительной красоты миру:
наивной круглой луне, первому хрустящему снежку.
Но этой радости суждено было мгновенно иссякнуть. Потому что он подошел
к воротам своего дома. Света в окнах не было. «Слава богу, спят», - облегченно
подумалось ему. Но в этом Санька жестоко ошибался. Он осторожно прикрыл
калитку. Прошел, крадучись, через двор, поднял аккуратно, чтоб не брякнула,
щеколду, но только он очутился в теплом, темном нутре избы, как вдруг
неожиданно вспыхнуло под потолком электричество, такое яркое (прямо иллюминация),
что пришлось зажмурить глаза. И все же, он успел заметить, что у выключателя
стоит Сима в ночной цветастой рубахе. А когда поднял веки, то перед ним
уже были теща Марья Васильевна, и дочка Машенька, первоклассница.
Сима начала с внешне спокойного (но внутренне добела раскаленного) тона:
- Ты где это халабродничаешь?
- Да вон… немного посидели. С Петькой оганцевым чуток покалякали… -
замямлил Санька. – Посидели чуток… Что здесь особенного?
- Для тебя, может, ничего особенного, - не дослушав его, набирала обороты
Сима. – Для тебя, конечно, ничего не составляет получку-то пропить. А
семья – живи, как знаешь. Хочешь голодай, хошь с сумой под чужие окна
подавайся. Тебя это не колышет!
- Да не на получку же пили-то. Шабашка подвернулась, - хотелось Саньке
отмести напраслину.
Но Сима уже ничего не слышала и не хотела слышать. Да, к тому же еще,
разжигала ее своими потаканьями теща, да начинала хныкать Машка.
- Ты что из себя мальчика строишь? Гуляет, живет в свое удовольствие,
ни в чем себе не отказывает, а семья бедствует.
- Сима…. Сима… - пытался Санька остановить свою жену, но безуспешно.
Плотину уже прорвало, и разъяренный поток несся, ничего не разбирая на
своем пути.
- Ты что думаешь, на твою получку можно прожить? Или, может, газет не
читаешь? Может, ты ни телек не смотришь, ни радио не слушаешь? Ты что,
не видишь, что творится? Ты что, не знаешь, что цены на все подскочили
и еще подскочат? А ты своей получкой несчастной кичишься.
- Мне и этого хватает! – подлил масла в огонь Санька.
- Ах, тебе хватает, - не замедлила от этого вспыхнуть Сима.
Да здесь еще теща влезла со своими комментариями:
- Ему что, он и с Петькой Поганцевым нальют зенки-то, им и море по колено
ничего больше не требуется.
- Значит, тебе хватает, - дошла до апогея жена. – А то, что в дому шаром
покати: ни стенки, как у людей, ни одежки, ни обувки приличной, ни машины,
да что там (плюнула в сторону), мопеда даже нет – тебя это, значит, не
волнует. Так, да? На кой черт ты тогда мне нужен, - вставила она явную
грубость.
Санька принимал, хоть и был на взводе, что если вот сейчас, в данный
момент, он вставит поперек хоть одно слово, то получится, как нынче часто
говорят по телеку, непредсказуемое. Недаром же Сима демонстративно начала
обнимать и целовать, жалеть, как горькую сироту, хныкающую Машку. И он
решил молчать до конца, несмотря на грубое попирание его мужского достоинства
со стороны Симы и одни провокации со стороны тещи.
Его подмывало на грубость ответить грубостью или стукнуть по столу, так
крепко, увесисто, чтоб вся посуда, подскочив от неожиданности, спрыгнула
бы вниз, на пол. И погибла бы, разлетевшись на мелкие осколочки.
Но он держал страсти в узде, словам, а тем более, рукам волю не давал.
Лишь поскрипывал иногда зубами, но это не в счет.
В конце концов, и жена, и теща притомились и постепенно угомонились.
Лишь изредка бросали реплики с поостывшим гневом.
Потом Сима бросила на диван подушку, стеганое одеяло и приказала: «Ложись!»
Пришлось подчиниться и ложиться в одиночестве. Он долго раздевался, кряхтя
и вздыхая. Сима на него даже прикрикнула, но уж совсем беззлобно: «Ну-ка,
побыстрее, копуша!»
Когда Санька лег, ему представилось большущая, в полнеба, луна, молоденький
летучий снежок. Но главное – даже не это. Ему вспомнилось, как на душе
было хорошо. А что с этой душой сейчас стало – мрак и полнейший разлад.
За этим горьким сожалением он и не заметил, как уснул. Словно провалился
в глубокий овраг, занесенный декабрьскими снегами по самые края.
Проснулся он ранехонько, еще и намека на рассвет не было. Вовсю светила
луна, словно матовая многоваттная лампочка под небесным потолком.
Бывает же так, еще вчера этот свет навевал ему какое-то особо радостное
восприятие жизни . А сейчас он вносил вовнутрь смятение и тоску. Да еще
вдобавок разламывало голову от выпитого с Петькой Поганцевым.
Хотелось плакать. И было всех жалко: и Машку, и Симу, и даже тещу.
Ну взять, к примеру,. Симу: что она с ним хорошего видит? То, что он
частенько бывает подшофе да нервную систему с ним надрывает. Вот и весь
перечень. А ведь у самой ни пальта хорошего, ни платка пухового, ни импортных
сапожек, ведь сейчас – если куда выйти – чесанки с галошами не напялишь.
И действительно, каким манером можно приодеться, если весь заработок
чуть больше ста рэ. Из кожи вылезь, а ничего путного на такие гроши не
приобретешь. Если бы здесь, как в городах, сколотили бы кооператив, то
он, не задумываясь, ушел бы туда. Да кто бы, какой дурак отказался от
дармовщины, пожить нашермачка. Поменьше работы, да побольше получать.
Окошки незаметно начали белеть, к ним прилипал уже е лунный синеватый
свет. А утренний, белый, словно кто-то ночную сумеречь разбавил парным
молоком. Может, и теща: вон она внесла со двора неполную дойницу. Об этом
подумалось Сане, когда он, уже одетый, вышел на кухню.
Теща тут же поставила на стол поллитровую кружку молока и в эмалированном
блюде исходящую паром картошку. Но Саня не притронулся ни к чему: не хотелось,
да вчерашний скандал не располагал к этому. И он, не говоря ни слова,
вышел из избы. Вместо безмолвной ночной тишины на воле разыгрался утренний
ветер: шуршал сухим молоденьким снежком, звякал колодезной цепью о пустое
ведро. Но это даже было лучше, потому что сквознячок обдувал трещавшую
голову. И от этого угарная боль вроде бы чуть-чуть угомонилась.
Пока Санька бегал с ведром в кочегарку за горячей водой, пока разогревал
мотор, уже совсем рассвело. А вскоре притопал Петька Поганцев. Чувствовал
он себя прескверно, то и дело тихонько постанывал, поскуливал. Теперь
бы, чтоб отогнать немочь, опохмелиться, но где сейчас, в такую рань, разыщешь
этого распроклятого зелья. Да и денег – нема. А под честное слово – кто
же расщедрится.
Одними из первых они выехали из гаража. Дорога в лес была припорошена
ночным снегом, но легко угадывалась, снег был неглубокий, и колеса свободно
доставали до наезженного грунта.
Дорога от села круто забрала влево и сразу без разгона начала карабкаться
на взгорок, на вершине которого синеющей полоской виднелся лес.
Только мгновение на открытых местах вспархивал от ветра под колес снежок,
сыпался в лобовое стекло, а здесь была полная тишина. И поэтому Санька
не гнал грузовик, а ехал тихонько, чтоб налюбоваться зимней лесной сказкой.
Смотрел по сторонам, назад, в зеркало заднего вида.
Вдруг в это зеркало он увидел то, что его поразило. И он и непонятно
для своего соседа, и как-то отвлеченно произнес: «Действительно, сказка!..»
Санька узрел в смотровое зеркало, как за машиной по следу бежит лиса,
и пошел на эксперимент: притормозил, но лиса тоже сбавила темп, нажал
до упора педаль «газа», но рыжая плутовка тоже рванула что было мочи.
Санька попытал ее так несколько раз: зверек, как привязанный, не отставал.
В зеркальце Санька хорошо это видел. И тут в его голову как-то само собой
пало: «А что, если изловить лису. Сейчас вот резко застопорить машину,
выпрыгнуть из кабины и навалиться всем телом на нее».
Эта мысль переплеталась с другими, с теми, что пришли перед рассветом,
когда он долго лежал с открытыми глазами и смотрел в медленно, почти незаметно
светлеющие окна. И снова навалилась широкой волной жалость к жене Симе:
«Что она видит со мной хорошего, ни одежки у ней нет, ни приличной обувки.
Никакой радости в жизни. Да еще вдобавок вваливаюсь домой навеселе (подпустил
он самокритику). И как она живет со мной – загадка».
Жалость укрепила его в своем решении. Он поставил цель – непременно
изловить лису. Потом снять с нее шкурку и Симе – на воротник: вот обрадуется
(она как раз сейчас откладывает деньги на пальто). Сам свожу ее райцентр,
в ателье, чтоб заказала сенбе зимнюю справу: закройщик снимет с нее мерку,
а потом категорически скажет: «Воротники у нас только каракулевые». А
Сима ему тоже с апломбом: «А нам не нужен ваш воротник, у нас свой имеется».
И выложит перед ним яркую, пушистую, теплую шкурку. Фантазия полетела
дальше, но Саня не дал ей волю, пресек на корню: «Сначала надо сделать
дело, а потом мечтать». Он плавно затормозил машину, чтоб лиса не заметила
остановки. Потом шепотом, заговорщицки уведомил Петьку: «Лиса…»
Открыл дверцу кабины и оставил ее незакрытой, чтоб не получилось хлопка-выстрела.
Спрыгнул с подножки и кинулся назад, на дорогу. Лиса была в пяти метрах
от машины. И что удивительно, - она никуда не пыталась убежать, скрыться,
спрятаться.
Голова еще побаливала и плохо соображала с похмелья, но, видимо, в этот
момент включились какие-то подкорковые центры: так все ловко и ладно у
Сани получалось. Он тихонько, на цыпочках прошел вдоль машины, уводя взгляд
в сторону, будто вовсе не интересуясь лисой, но только прошел кузов, молнией
бросился на рыжую и подмял ее под себя, он хотел уже сцепить ее задние
лапы, но тут лисица изловчилась, вывернулась и укусила его за левую ногу
ниже коленки, а потом за правую, но у же – выше.
Санька еще возился с лисицей, когда Петька Поганцев тоже выскочил из
кабины. У него были свои мысли насчет этой охоты. Честно сказать, ему
надоело ломаться с дровами, с этой нелегкой шабашкой: ведь дубовые кругляши
надо нагрузить, потом сгрузить, а допьяна напиться – все равно не хватает.
То ли дело лиса: загоним подороже вот тогда уж погуляем вволю, от души.
И он ринулся на помощь, но ему не удалось справиться с хищницей. Плутовка
вырвалась из рук и типнула Петьку прямо за мягкое место. Петька взвыл
и колюче заматерился.
И эта ругань вдруг включила у Саньки память. Он вспомнил, что Сима на
прошлой неделе ему все уши прожужжала о том, что в округе появились бешеные
лисы. Одна ночью забралась во двор к Валентину Староверову, искусала корову,
овец и собачонку. А через несколько дней приехала машина из города, погрузила
всю скотину, отвезла в дальний овраг, а там перестреляли всех и сожгли.
И Санька, вспомнив это, закричал изо всей мочи: «Уходим! Она бешеная!»
Они вскочили в кабину, громыхнув, словно выстрелами, захлопнувшимися
дверками.
«ЗИЛ» развернулся и помчался в обратную сторону. За ним пушистым лисьим
хвостом поднималась снежная пыль. Но и сквозь нее в смотровое стекло было
видно, что лисица их больше не преследует. Но все равно скорость Санька
не сбавлял, а жал на все железки. Выскочив из леса, машина повернула не
влево, к селу, а вправо и через десять минут выскочила на шоссе, которое
вело к райцентру.
Напуганный тем, что случилось со скотом у Староверовых, Санька мчался
в районную больницу. Ведь он не мог знать, когда случится это бешенство.
Может, через день, может, через час, а может, через несколько минут. Поэтому
и спешил, торопился. Да здесь еще Петька поскуливал.
Через два дня приехала навестить Сима. Она явилась в стареньком пальто,
в чесанках с калошами, в ноской шали и с большой кожаной сумкой, из которой
выглядывали оранжевые мячики апельсинов, банка джема, бутылки с соком,
какие-то штучки с кремом и еще что-то.
Саня догадался: все это она выпросила Христа ради в сельмаге да еще
прикупила здесь, в райцентре. Только Саня не мог понять, где она достала
денег, ведь зарплаты еще не было. «Наверное, взяла из тех, что копила
на пальто», - огорченно подумал он.
А Сима, как будто прочитав его мысли (хотя он ей ни о чем не заикался),
успокоила:
- Ты ешь, ешь, да побыстрее поправляйся. Главное – чтоб здоровье да
лад был. А деньги – дело наживное.
|
